Широбоков Игорь

Писатель, публицист. Бывший полномочный представитель Президента РФ в Иркутской области (1993-1997).
Родился в 1948 г.; окончил Иркутский государственный университет; работал собственным корреспондентом газеты "Рабочая трибуна" (г. Иркутск); избирался народным депутатом РФ (1990-1993), был членом Комиссии Совета Республики Верховного Совета РФ по культуре.

«Можно простоять у Байкала всю жизнь и не увидеть его дважды одинаковым. Вот чаша его горит расплавленным золотом, вот мелководье засветилось собственным изумрудным сиянием, вот горы подернулись сиреневой вуалью, а через миг водная гладь закипела молоком... Вот Байкал, играющий собственными бликами, безмятежен и ласков... но, чу, шевельнулся воздух, свалилась с хребтов черная туча – и синий котенок вздыбил белопенные полосы, превратился в разъяренного тигра...»

«Мой Байкал, наш Байкал»

Любовь... вечная и самая волнующая, самая красивая загадка человечества. Поэтому написано и сказано о ней все или почти все, а разгадки так и не найдено. Да ее и не может быть, потому что каждый из нас, появляясь на этой Земле, участвует в том грандиозном спектакле, который разворачивает на человеческой сцене эта самая всемогущая любовь, и каждый из нас своей ролью чуточку изменяет древнее действо.

Человек любит человека, живое любит живое – это привычно, это объяснимо, хотя и не всегда понятно.

А вот что такое любовь к Байкалу?

Тысячи людей глубоко и преданно любят...что? Красоту? Но ее много еще на планете. Первозданность, непохожесть, суровый простор – но это всего лишь определения, характеристики, абстрактность.

Так чем же покорил Байкал душу и сердце человека, как вспыхнула эта болезнь, не проходящая всю жизнь?

Помнится, ничего подобного тому, что называют "с первого взгляда" у меня не было. Школьником я несколько раз бывал в Листвянке, но особых впечатлений не осталось: много воды, деревянные домики на берегу, черный кукиш Шаман-камня вслед убегающей Ангаре... Нет, запомнилась, пожалуй, одна бытовая подробность: мальчишки бродили по берегу с лукошками и собирали из – под камней бычковую икру – свиньям на прокорм. (Это врезалось в память потому, что вскоре после пуска Иркутской ГЭС бычковой икры не стало, как не стало и изобилия жирного байкальского омуля на всех железнодорожных станциях и полустанках побережья)

Итак, любовь с первого взгляда не получилась, остались впечатления, но не возникло чувства. С тех пор я немножко жалею тех гостей, которые проскочив шестьдесят километров до листвянского туристического тупика, потом с гордостью говорят, что видели Байкал, знают Байкал, восхищены Байкалом... Ничего они не видели. Вернее, видели, но ничего не могли почувствовать, взглянув на обжитый краешек сибирского моря со смотровой площадки.

За свою долгую-долгую, бесконечную жизнь – а таковой жизнь нам кажется только в школьные годы – я много раз попадал на Байкал, но как-то вскользь, рикошетом: то в Слюдянке, то в Листвянке, то в Култуке, то из окна поезда мелькало синее озеро и оставалось где-то вдалеке. Пока не случилось событие сверхъестественное: отец получил отпуск летом. Для геолога-поисковика это действительно за гранью реального, ведь все полевые сезоны, начиная с ранней весны и кончая поздней осенью, проходили где-то в глубокой тайге, в предгорьях Саян. То ли тему неожиданно свернули, то ли камеральные работы в городе затянулись – короче, случился непредвиденный отпуск. И отец с приятелем, собрав ребятишек махнули на Байкал. Мы загрузились в катер гидрометслужбы "Шакальский" и отчалили от пристани в Листвянке – отчалили, мне показалось, в другой мир, в другое пространство, где было только синее небо, синее море и белоснежные зубцы гор на горизонте. Пахло живой рыбой, пахло чуть-чуть соляркой, где-то под ногами добродушно бурчал и подрагивал дизель. Это было настолько восхитительно, что я быстро раскопал в рюкзаке тетрадь, карандаш и забрался в трюм, куда потом забирался по несколько раз в день, чтобы записать промелькнувшие мгновенья. Из этих мгновений позже я написал первый в своей жизни рассказ – наивный, неуклюжий, какой и мог написать восторженный десятиклассник.

Что-то в одночасье распахнулось, разбилась какая-то скорлупа в душе, и красивая картина Озера ожила, стала Байкалом. Перебирая ныне те давние ощущения (Господи, какая пропасть лет!), я пытаюсь понять, что же послужило тем животворным толчком, что переменилось во мне самом. И вот какая неожиданная отгадка приходит на ум: запах. Да-да, в существовавшей красивой картинке раньше не хватало запаха и, как ни парадоксально, одной безобразной по сути его составляющей – не хватало запаха солярки. Именно ее присутствие в чудесном байкальском букете, одухотворило пейзаж предчувствием приключений, морской романтики, призрачными мотивами, навеянными книгами Александра Грина и Константина Паустовского.

Должен сделать еще одно предположение: думается мне теперь, что Байкал уже вызрел в какой-то зыбкой форме во мне самом и недоставало самой малости, капли, дуновения – чтобы он ожил, чтобы растворился и слился с большим Байкалом. Не на карте надо искать великое озеро, надо искать его в себе самом. Это можно обосновать даже на физиологическом уровне. Ведь известно, что человек на 80% состоит из воды, а Байкал – планетарное хранилище чистой питьевой воды . Кроме того, как слышал я от ученых, состав байкальской воды по какой-то генной структуре полностью соответствует составу человеческой крови. "Ты и я – мы одной крови!" – вот какой зов идет от сибирского моря, от живого к живому. Почувствовав этот первобытный зов, я уже не мог разорвать себя и Байкал как единое целое. И не могу представить, чтобы хоть раз в год не свидеться с ним, не постоять на его берегах очарованным странником. Ну, а самое большое счастье, это пройти по Байкалу на катере, как тридцать лет назад, пройти мимо Ольхона, Святого носа и дальше на Север, где нет дорог и человеческого жилья, где так необъятны тишина и воля, вода и небо, где так изменчивы облака и неизменны горы, где так доступно и несуетно таинство общения с миром Байкала.

Но справедливости ради надо отметить, что быть рядом – не значит быть вместе. Позже, уже тридцатилетним корреспондентом "Комсомольской правды", я работал с рыбаками Ольхона. В один из сказочных вечеров, когда бот наш, ткнувшись к берегу, застывал в расплавленном золоте, а над головой полыхал алый жар заката и всплески сытых хариусов оглушали в тишине, как ружейные выстрелы, у нас с бригадиром состоялся такой разговор:

– Вот ты и на Тихом рыбачил, и на Оби, а ведь все равно на Байкал вернулся. Разве отпустит такая красота...

Бригадир обалдело посмотрел на меня.

– А-а-а, – позевывая выдавил он из себя – вода везде мокрая. Лишь бы деньги были...

И тут же без перехода – Славка, твою мать, куда бутылки затырил?!!

Лишь бы деньги были. А деньги – чтобы купить водки.

Вода везде мокрая... Возможно, я несправедлив к своему бригадиру, ведь что для меня отпускной подарок, долгожданное свидание, то для местного жителя ежедневная обыденность. Беда, наверное, в другом – когда вода и все в ней содержимое становится для человека неким перегонным кубом, откуда все живое перегоняется лишь в звонкую монету и нечто сорокаградусное.

Вода везде мокрая... Ну почему так ранила меня, на долгие годы, эта фраза? Обиделись после публикации очерка рыбаки, обиделись даже некоторые журналисты – за рыбаков, за "маленького человека", которого, якобы нельзя осуждать, а можно только жалеть и защищать.. Но если "маленький человек" и "большой чиновник" думают и поступают одинаково, то какая между ними разница? "Вода везде мокрая" – заявляет чиновник, распоряжаясь сбрасывать в озеро стоки целлюлозно-бумажной промышленности. "Вода везде мокрая" – усмехается местный житель , сливая в озеро остатки солярки. "Большой чиновник" уверен в себе, когда имеет в единомышленниках "маленького человека", когда подпитывается его сознанием.

Это их общее сознание, в котором нет места чуду и красоте, всему, что хоть немного оторвано от сегодняшних потребностей и аппетитов. Но об этом у нас еще речь впереди, а сейчас мне не хотелось бы отрываться от чуда соприкосновения с Байкалом, от промелькнувших мгновений.

"Байкал затаил дыхание – совсем как человек. И от этого повсюду разлилась неуловимая тревожность: что-то будет, что-то он замыслил. В сумерках на меня наткнулся пьяненький старпом Федорыч, долго вглядывался как бы не узнавая, а потом с трудом выговорил:

Ты где сы-с-пишь?

В шлюпке.

Вольному воля. А в трюме надежней...

С востока подкрадывалась, вытесняя ранние звезды, черная туча. В ее ватных боках то и дело вспыхивало розовое сияние.

Што? – коротко вопросил Федорыч, боднув тучу тяжелой головой.

Зарницы – неуверенно ответил я.

Ха, зарницы! - обрадовался моей необразованности старпом. – Врешь, паря! Горны это, чистые горны... Эх, ночью загорнит...

Розовые вспышки наливались в красный цвет и, уже не затухая, разгорались в черных углях тучи, как в громадном кузнечном горне.

А ночью налетел шквал и я узнал, что такое неумолимый и страшный байкальский шторм. Федорыч толковал не о кузнечных горнах, он предупреждал о горном, налетающем с севера урагане..."

Это из записей в давнем, потрепанном дневнике, где остались жить строчки о штормах и штилях, о восходах и закатах, о сказочных рыбалках и приключениях на берегах с таинственными названиями: Хобой, Мужинай, Покойники, Лударь, Ая, Святой Нос...

Сейчас мне кажется тот дневник неполным и по-юношески эгоистичным: только мои личные наблюдения и переживания, а о близких, родных мне людях не нахожу ни строчки. Но ведь постоянно был рядом младший мой брат Ваня, десятилетний пацан, который видел то же самое, только другими глазами, переживал те же мгновения, только своей подрастающей душой. Помню, как настырно он клянчил у меня маску и трубку с ластами, чтобы заглянуть в зеленоватую глубь прибрежных озер; как делал "бороды" на спиннинге и верещал на всю тайгу, выловив первую в своей жизни щуку. Но то, что осталось у меня непобедимой страстью к рыбалке, у Вани переросло в другое качество. Он стал ихтиологом, он изучал и выращивал знаменитого байкальского омуля и сига. Защитил диссертацию, до поздней осени пропадал в экспедициях и на рыборазводных заводах ( рыбаки приписывают прибавление сига в Малом море Ивану, несколько лет проводившему там эксперименты с мальками). Личной трагедией для него стала "утечка" в Иркутское водохранилища с Бурдугузского рыборазводного завода форели – ведь загрязнение Байкала может быть не только промышленным, но и биологическим, чужеродная форель вполне могла нарушить сложившуюся систему жизни озера...

Иван умер, не дожив до своего сорокалетия. Еще совсем несмышленышем, только начавшем ходить, он требовал у всех "длинную работу" – чтобы делать долго, обстоятельно, с перспективой. Он был так устроен. И его внутренняя система ценностей и представлений не выдержала, рухнула под лавиной стремительных изменений последних лет. Лимнологический институт оказался без финансирования, опыты и экспедиции стали почти невозможны, сотрудников лаборатории надо было увольнять – словом, ни постоянной работы, ни перспектив... Байкал еще выдерживает антропогенные нагрузки – Иван не выдержал.

Схоронили Ваню на крутом, обрывающемся к Байкалу склоне листвянского кладбища. На этом настояли капитаны байкальской научной флотилии. Даже смерть не разлучила брата с Байкалом. Или Байкал призвал его к себе. Навеки.

Безнадежная затея – рассказать все о Байкале. Многие пытались – кто словом, кто кистью, кто объективом, – но в результате удавалось запечатлеть лишь один миг, одно минутное состояние сибирского моря: отчего так? А кто, скажите, из писателей или художников, кто из людей всех времен осмелится заявить, что воссоздал саму жизнь? Нет, человеку это не дано.

Байкал, как все мы, наполнен жизнью сиюминутной и вечной, прекрасной и пугающей, простой и непостижимой. У нас одна кровь, но Байкал неизмеримо больше и мудрее маленького человека. Вот почему нас так неудержимо влечет к нему, вот почему только на его берегах возникает то необъяснимо высокое и чистое состояние души, которое невозможно высказать словами. Можно простоять у Байкала всю жизнь и не увидеть его дважды одинаковым. Вот чаша его горит расплавленным золотом, вот мелководье засветилось собственным изумрудным сиянием, вот горы подернулись сиреневой вуалью, а через миг водная гладь закипела молоком... Вот Байкал, играющий солнечными бликами, безмятежен и ласков... но, чу, шевельнулся воздух, свалилась с хребтов черная туча – и синий котенок вздыбил белоснежные полосы, превратился в разъяренного тигра... Я не владею кистью, поэтому приходится рисовать словами. Даже не знаю, как это назвать: что-то вроде словесной живописи получается... Кое-что даже было опубликовано. Вот легкая, но дорогая мне акварель из августовского номера "Советской молодежи" за 1973год.